ЕЩЕ СМОТРЮ НА НЕЖНЫХ ДЕВ…
  «Открытым текстом» об Игоре Губермане
   Я свободен от общества не был, 
  И в итоге прожитого века 
  Нету места в душе моей, где бы 
  Не ступала нога человека.
                          Игорь Губерман
 
Мой приятель Губерман не так давно перешагнул за шестьдесят. В это трудно поверить, хотя он и бряцает своей «промежуточной старостью», как драгоценными доспехами. Послушайте хотя бы это:
Увы, всему на свете есть предел.
Обвис фасад, и высохли стропила.
В автобусе на девку поглядел —
Она мне молча место уступила.

 
Это где же уступила место, в Израиле? Не верю. А впрочем… В стихах не оговорено, какое именно место девка ему уступила. Хоть бы и в автобусе, – это же Губерман!
 
Мы были тощие повесы,
ходили в свитерах заношенных,
и самолучшие принцессы
валялись с нами на горошинах.
 
  Впрочем, было бы ошибкой путать самого Губермана с его лирическим героем. Хотя кое-что, возможно, почерпнуто им из личного опыта и соответствует истине:
 
Стало сердце покалывать скверно,
Стал ходить, словно ноги по пуду.
Больше пить я не буду, наверно,
Но и меньше, конечно, не буду!
 
  Дружить с Губерманом – это как выиграть миллион долларов по трамвайному билету: редкостная удача. Мне она не выпала – мы слишком поздно познакомились. Но и простое приятельство с Губерманом – тоже замечательная удача, хотя и не такая редкостная.
  Познакомилась я с Губерманом через Даниэлей. Я уже писала, что мы с ними жили в одном подъезде, они на первом этаже, я – на четвертом, и очень дружили. Я проводила у Даниэлей столько времени, что мой муж однажды спросил, встретившись со мной в подъезде: «Поднимешься на четвертый или сразу домой пойдешь?»
  Однажды, копаясь в даниэлевой библиотеке, я наткнулась на небольшую книжку в твердом бежевом переплете. Книжка называлась «Чудеса и трагедии черного ящика». Фамилия автора – Губерман – мне ничего не говорила. Я начала листать книжку и обомлела. На фронтисписе, на полях, с изнанки – она вся была исписана потрясающими четверостишиями:
Евреи продолжают разъезжаться
Под свист и улюлюканье народа,
И скоро вся семья великих наций
Останется семьею без урода.

 
Или:
Россия – странный садовод,
И всю планету поражает,
Верша свой цикл наоборот:
Сперва растит, потом сажает.
 
 
Или:
Я государство вижу статуей:
Мужчина в бронзе, полный властности.
Под фиговым листочком спрятан
Огромный Орган безопасности.
 
 
И, наконец, бьющее наповал, лаконичное:
Давно пора, еб-на мать,
Умом Россию понимать!
 
 
Я помчалась к Юлику: «Что это?!» Юлик сказал с большим уважением: 
  – О, дружок, это Губерман. Его скоро должны выпустить. По моим расчетам – где-нибудь через полгода. Как только выйдет, он непременно появится здесь, так что вы с ним познакомитесь. 
  – Он что, сидит? – задала я идиотский вопрос. Юлик поразился и даже обиделся: 
  – Конечно, сидит! Или, по-вашему, человек, который пишет такие стихи, должен разгуливать на свободе? Это матерый уголовник, не то, что я. Скупщик краденого. А стихи свои он называет «дадзибао». 
 
И Юлик рассказал мне губермановскую историю. Не все в ней оказалось исторически достоверно, но я передам ее так, как услышала от Юлия Даниэля. 
  Губерман был известен как страстный коллекционер примитивной живописи и икон.
Вскоре после того, как книжечка его «дадзибао» каким-то непостижимым образом попала во Францию и была там опубликована, к Губерману явились два мужика и предложили купить у них замечательную икону. Губерман не устоял перед соблазном и купил. Вслед за мужиками явилась милиция, конфисковала покупку, арестовала Губермана и обвинила его в скупке краденого.На суде мужики, якобы укравшие икону, выступали свидетелями – их и не думали наказывать, судили одного Губермана.
 На процессе Губермана о его стишках не было сказано ни слова: просто судили мелкого уголовника, скупщика краденого.
Дали ему как уголовному элементу пять лет лагерей.
Губерман отбывал наказание в Сибири, вел себя хорошо, целеустремленно перевоспитывался, и его отпустили из лагеря «на химию» («химия» – бесконвойная работа на стройках или химических предприятиях с обязательной ежедневной явкой в милицию для контроля).
Следуя замечательной русской традиции, по проторенной «русскими женщинами» дороге в Сибирь к Губерману приехала его жена Тата Либединская с шестилетним сыном Милькой. И вот теперь губермановский срок подходил к концу, и вся компания вскоре ожидалась в Москве, хотя Губерману как уголовному элементу путь в столицу был заказан. «Не сомневаюсь, что вы скоро с ним познакомитесь», – обещал мне Юлик. 
 
Прошло какое-то время. Однажды ночью у Юлика был сердечный приступ, и Ирина отвезла его в больницу. Позвонила мне утром: 
  – Сегодня должен прилететь из Ставрополя режиссер Толя Тучков, ты его знаешь. Я у Юлика в больнице. Сходи вниз, оставь ему на двери записку, чтобы поднимался к тебе, а на работу не ходи. 
  Я осталась дома в ожидании Тучкова, коренастого приземистого здоровяка. И вот звонок в дверь. На пороге стоит высокий тощий человек, так плотно закутанный в мохнатый серый шарф, что видны только небольшие пронзительные глаза и длинный, висячий, не поддающийся шарфу нос: 
  – Я поднялся по вашей записке. 
  – Не хотите ли сказать, что вы – Тучков?! 
  – Нет, я не Тучков, я – Губерман. Помните сцену Дубровского и Маши: 
 
– Я не француз Дефорж, я – Дубровский! 
  Эффект был примерно такой же. Меня как громом поразило: 
  – Губерман?! Нет, правда?! 
  – Вам знакомо это имя? 
  – Еще бы! Читала вашу блистательную прозу. 
  – Какую именно? У меня много блистательной прозы. 
  – Да заходите же, что вы стоите на пороге. Выпьем кофе, я вам все расскажу. 
  Но Губерман сверлил меня острым взглядом и не спешил заходить. Наконец сказал: 
  – Давайте играть на равных. Вы знаете, что я пишу блистательную прозу, а я о вас ничего не знаю. Вы тоже пишете блистательную прозу? 
 
  – О, да. Блистательную прозу об окислении ориентированных и напряженных полимеров. Заходите, я вам из нее почитаю. 
  – Кто вы, незнакомка? 
  – О врачах-вредителях слышали? Губерман заметно оживился: 
  – Вы не из них? 
  – Из их гнезда. Сколько капель яда вы предпочитаете в ваш кофе в это время суток? 
  И Губерман переступил порог. 
 
– Хочу вас предупредить: я сейчас должен находиться минимум в ста одном километре от вашей кухни. 
  – Догадываюсь. 
  Так началось наше знакомство. Я сказала: 
  – Юлик вас очень ждал. Приходите обязательно, когда его выпишут из больницы. Я вам позвоню. 
  Мы начали перезваниваться. Бывало, позвонит утром Губерман, скажет, сильно картавя: 
 
  – Совегшенно секгетно, батенька. Доложите, пожалуйста, остальным товагищам: 
Я забыл о Петгоггаде,
Канул в сочную тгаву.
Мне тепегь не надо Нади,
Я с Зиновьевым живу.
 
 
Казалось бы, ну какое мне дело до Зиновьева и Нади, а я целый день хожу счастливая. А уж когда стишки касались лично меня и моей научной деятельности, восторгу моему вообще не было предела: 
От силы знанья мир ослаб,
И стало тускло в нем:
Повсюду тьма ученых баб
И нет мужчин с огнем.
 
  Однажды позвонил: 
  – Написал эпиграф к твоей докторской диссертации. Требую, чтобы ты немедленно напечатала его на титульном листе. 
  Я насторожилась: 
  – Эпиграф? 
  – Слушай и записывай. Или лучше сразу печатай: 
Толпа естествоиспытателей
На тайны жизни пялит взоры.
А жизнь их шлет к еб-ней матери
Сквозь их могучие приборы.
 
  – Ну, не буду тебя отвлекать, печатай. На титульном листе, наверху справа. 
  Минут через пять он позвонил снова: 
  – Готово? Если нет, я печатаю сам – на анонимке в ВАК! И вскоре: 
  – Вот тебе эпитафия: «Спи спокойно, дорогой товарищ, факты не подтвердились!»
  В лагере Губерман написал повесть«Прогулки вокруг барака» (нашёл-таки подходящее время и место!) Как-то мы поехали к Даниэлям в Перхушково, и Губерман захватил с собой рукопись. Я начала её читать и уже не могла оторваться. Они общались, а я читала – всю ночь. Для меня эта повесть оказалась страшнее всего к тому времени прочитанного: Солженицын и Шаламов описывали ужасы тех, далёких лет, а Губерман любезно распахивал перед вами двери в тюрьмы и лагеря восьмидесятых годов – двери, всегда готовые принять лично вас… Написано это было ярко и талантливо, что усугубляло мой ужас. Утром я вышла бледная, взлахмоченная и насмерть перепуганная. 
  – Вот как выглядит женщина, которая провела ночь с Губерманом, – мельком взглянув на меня, бросила Ирина. 
  …Недавно я перечитала «Прогулки вокруг барака», уютно устроившись на освещенной закатным солнцем террасе своего дома в Солт Лэйк Сити. Оказалось вовсе не страшно. 
  Игорь любит рассказывать на своих выступлениях, как однажды отважился дать почитать свои стишки человеку, мнением которого очень дорожил, и шел к нему через неделю в большом волнении. Волновался он, как выяснилось, напрасно: друг его отнесся к стихам очень доброжелательно и долго и обстоятельно их хвалил. Совершенно расчувствовавшийся Губерман потерял бдительность. 
  – А у меня еще вчера сын родился, – сообщил он. Друг нежно обнял его и сказал: 
  – О, вот это настоящее бессмертие, а не то говно, которое вы пишете! 
  Это действительно оказалось бессмертие. Сын с раннего детства стал оправдывать свои гены. Как-то Милька получил двойку по физике. Игорь тогда, отбыв срок, жил нелегально у тещи в Переделкине. Тата позвонила из Москвы с этим горестным известием и послала Мильку к Игорю. Игорь встретил сына у калитки, протянул для приветствия руку и тоном, не предвещавшим ничего хорошего, сказал: 
  – Ну, здравствуй, сын! 
  Милька живо спрятал свою руку за спину: 
  – Отцам двоечников руки не подаю! 
  Вскоре он написал в школьном сочинении о Чацком: «Того, кто искренне болеет душой за общество, общество искренне считает душевнобольным!» Я заподозрила руку Игоря, но он поклялся: «Мне такого не придумать!» Я поразмыслила и решила, что это правда. 
  Хотя сам Губерман тоже не промах. Только большой философ мог так элегантно повенчать материализм с идеализмом: «Материя есть объективная реальность, данная нам Богом в ощущении»! 
  Когда семейство Губерманов выкидывали из страны, основательный мужичок восьмиклассник Милька, сибирская косточка, объявил в школе, что уезжает в Израиль. Учительница совершенно искренне спросила: 
  – И родители с тобой? 
  Перед отлетом, в аэропорту Шереметьево Губерман выглядел совершенно невменяемым. Я не сомневалась, что Израиль станет ему домом, и, как и следовало ожидать, он прижился мгновенно. Многих эмиграция ломает. Губерман остался Губерманом:
Еврею нужна не простая квартира:
Еврею нужна для житья непорочного
Квартира, в которой два разных сортира:
Один – для мясного, другой – для молочного.
 
 
  Это – из иерусалимского дневника. И еще оттуда же:
Неожиданным открытием убиты,
Мы разводим в изумлении руками,
Ибо думали, как все антисемиты,
Что евреи не бывают дураками!
 
 
Я залетела в Израиль месяца через два после того, как туда отбыла моя дочь Вика, примерно через год после отъезда Губермана. Вот что я застала. Вика жила в крохотной комнатушке на первом этаже, небольшой колченогий диванчик занимал девяносто процентов полезной площади, окно не закрывалось, по утрам сверху выливали помои не привыкшие к городской жизни марокканские евреи, помои лились прямо на кровать спящей Вики…
  Я была потрясена. Позвонила Губерману. 
  – Не огорчайся, старуха. Через это надо пройти. Все проходят. Кстати, я только что купил машину марки «Дай Кацу» (это, конечно, «Даяцу»), сейчас за тобой заеду, но имей в виду, что с годами я стал домосексуалистом… 
 
Шестидесятилетие – второй губермановский юбилей, на котором мне посчастливилось побывать. Праздновали его в Иерусалиме, в огромном ресторане над бензоколонкой. Подарок Губерману друзья придумали задолго до юбилея. С детства известно, что лучший подарок – это книга. Но дарить писателю книгу какого-нибудь другого писателя было бы, согласитесь, бестактно. Поэтому решено было подарить Губерману книгу самого Губермана – да не одну, а целый тираж! Тираж избранного Александром Окунем и Диной Рубиной по их собственному вкусу из многотысячного собрания губермановских строчек. Книга вышла замечательная, как и обещали составители, основываясь на том, что в подборе стихов для этой книги сам автор не будет принимать участия… Называется эта книга «Открытый текст». Очень вам рекомендую 
 
 
Люблю я родину свою, 
И движет мной не чувство долга! 
Люблю, и всё! На том стою, 
Хотя присел бы ненадолго. 
  
Люблю, почти как Моисей 
Любил таскать Ковчег Завета, 
Люблю назло планете всей, 
И пусть подавится планета! 
  
Люблю родной аэродром, 
Верховный суд, и даже Кнессет, 
Где разум борется с добром 
И всё никак не перевесит. 
  
Люблю за редкостную смесь 
Средневековья и прогресса, 
За всё, что делается здесь 
Во имя мирного процесса. 
  
За выбор специй и приправ, 
За экзотические блюда, 
За то, что кто-то, перебрав, 
Не крикнет мне «Вали отсюда!». 
  
Люблю я родину, и всё! 
Люблю безудержно и рьяно. 
Люблю за то, люблю за сё, 
Но большей частью – несмотря на…

Не тем еврей стал плох, что ест наш хлеб, 

А тем, что проживая в нашем доме, 

Настолько стал бездушен и свиреп, 

Что стал сопротивляться при погроме! 

И. Губерман.

Величайший еврей всех времён и народов.
Мне Маркса жаль: его наследство 
свалилось в русскую купель;
здесь цель оправдывала средство
и средства обосрали цель.
 
 
Не в силах нас ни смех, ни грех
свернуть с пути отважного,
мы строим счастье сразу всех,
и нам плевать на каждого.
 
Слой человека в нас чуть-чуть
наслоен зыбко и тревожно;
легко в скотину нас вернуть,
поднять обратно очень сложно.
Тут вечности запах томительный,
и свежие фрукты дешёвые,
а климат у нас — изумительный,
и только соседи х-вые.

(0)

# # # # # # # # # # # # #

Январь 27, 2016